История сексуальности как историографическое направление

Уважаемые коллеги, предлагаем вашему вниманию статью доктора исторических наук, профессора ЯГПУ имени К.Д. Ушинского Андрея Борисовича Соколова, впервые опубликованную в журнале «Диалог со временем» в 2019 году. В данной статье рассмотрено становление и современное состояние истории сексуальности как историографического направления. В ней указано на факторы, определившие повышение интереса к данным исследованиям, в том числе на труды французского философа-постмодерниста М. Фуко. Автор полагает, что научное изучение истории сексуальности началось примерно с 1970-80-гг., а в 1990-х гг. сложились два методологических подхода, использованные для классификации в данной статье. Первый, эссенциалистский, рассматривает секс как природное биологическое явление, отношение к которому различается в разных культурах и претерпевает известную трансформацию в процессе общественного развития. Второй, конструктивистский подход, опирается на идеи М. Фуко о дискурсивности и рассматривает контроль над сексуальностью как одну из главных дисциплинарных технологий современного общества. Теоретические проблемы истории сексуальности были озвучены уже в 1990-х гг., но консенсус в их решении так и не был найден. На нынешнем этапе многочисленные труды в историографии сексуальности носят, в основном, эмпирический характер, хотя и дополняют палитру представлений об этой важной части жизни человека.

_____________

Сексуальность – это вечная и провоцирующая тема. Как заметила  В. Харрис, «написание истории сексуальности ставит автора в ситуацию преднамеренного проступка, делает его маргиналом, хотя, возможно, краткосрочно».[1] Казалось, что после сексуальной революции западное общество отказалось от ряда прежних ограничений, по крайней мере, получило право на свободное обсуждение таких вопросов. Тем не менее, в ряде стран время от времени принимаются законы или звучат призывы политиков запретить гомосексуализм, «карать за стимулирование гениталий в немедицинских целях, не связанных с деторождением», запретить секс вне брака, в том числе для неженатых пар, и т.д.[2] Одни призывают не слишком серьезно относиться к моральным принципам: «Простите, люди, но «святость»  брака – это изначально иллюзия, а в наши дни и вообще безумие какое-то – верить в нечто подобное».[3] Для других это принципы, которые нужно защищать любыми способами. Французский историк А. Корбен писал: «Представления о сексе, удовольствии, запретном и, разумеется, непристойном не ускользают от истории. Они меняются в зависимости от повышения или понижения уровня толерантности в обществе и от нравственного отношения как к тем, кто «потребляет» неприличное, так и к тем, кто его порицает».[4]

Начало истории сексуальности было положено в последней четверти XIX в., одновременно с сексологией. По меньшей мере, до середины ХХ в. исторические сочинения на эти темы, вроде «Иллюстрированной истории нравов» Э. Фукса, представляли, в основном, некритические описания манер и традиций, существовавших в разные времена в разных обществах. Источники рассматривались преимущественно как прямые свидетельства о существовавших сексуальных практиках, без учета их морально-дидактических целей. Учение Фрейда знаменовало «поворот» к изучению сексуальности, но не ее истории. Только после сексуальной революции  1960-х гг. появилась «новая история сексуальности». Можно выделить два главных подхода, сложившихся в историографии сексуальности к концу ХХ в., эссенциалистский (биологический) и конструктивистский, границы между которыми не всегда легко провести. Как отметила К. Крауфорд, «среди историков главные дебаты проходят между теми, кто предпочел сфокусироваться на дискурсе, и теми, кто придерживается эмпирических подходов». [5] Эссенциализм рассматривает сексуальность как явление по своей сущности природное, а сексуальную культуру как набор исторически сложившихся практик, претерпевавших определенную эволюцию в ходе модернизации, изменения социальных условий, отражавших общественный прогресс, религиозных, национальных и иных факторов. Некоторое влияние на изучение сексуальности оказала демографическая история и «новая социальная история», со свойственным ей интересом к социальной классификации, что способствовало изучению истории сексуальности по группам: аристократия, средний класс, проститутки, сексуальные меньшинства и т.д. Конструктивизм, основанный на идеях М. Фуко, рассматривает сексуальную культуру, в принципе, как набор «выдуманных» правил, порождаемых господствующим дискурсом и отражающих, если говорить о современной эпохе, переход к обществу, основанному на дисциплинарных технологиях. 

Возьмем за основу данную классификацию. К эссенциалистской методологии принадлежат взгляды одного из пионеров «новой истории сексуальности» английского ученого Л. Стоуна. В труде «Семья, секс и брак в Англии 1500-1800» он использовал не только методологию социальной истории, но и культурно-исторические подходы, особенно в разделах, посвященных сексуальности. Считая ошибочным мнение Фрейда, будто либидо (половое влечение) неизменно во все времена, следовательно, секс является неменяющейся «инфраструктурой», Стоун полагал, что секс находится под столь значительным влиянием культурных норм, что претерпевает бесконечные исторические изменения. По его мнению, главная тенденция заключалась во включении в сферу сексуальных отношений более сильного чувственного элемента.

Если Фуко утверждал, что Возрождение и эпоха, предшествовавшая Французской революции, характеризовались большей сексуальной свободой, чем современность, Стоун доказывал: тогда уровень сексуальной активности в браке и во внебрачных отношениях был ниже, чем в конце ХХ века, что объяснялось слабым развитием гигиены; широким распространением заболеваний, венерических и гинекологических, понижавших привлекательность партнеров и затруднявших коитус; господствовавшими медицинскими и теологическими идеями, в свете которых секс виделся почти исключительно как способ воспроизводства; отсутствием надежных противозачаточных средств и боязнью беременности и родов. Страсть осуждалась как в браке, так и вне. Труды и справочники рекомендовали умеренность, воздержание в воскресенье, религиозные праздники  и «критические дни», использование лишь стандартной «миссионерской» позиции как отражающей «правильные» гендерные роли и неживотный характер секса. В отношениях между полами присутствовал двойной стандарт: внебрачные связи для женщин отвергались, но для мужчин считались приемлемыми, по меньшей мере, до вступления в брак. Такой идеал был далек от реальности, например, большинство любовниц Пеписа (английский дайерист XVII в., чей откровенный дневник остается важным источником по истории сексуальности) были замужем и без зазрения совести использовали связь с ним для продвижения карьеры своих мужей. Однако внебрачные связи несли опасность конфликтов, дуэлей, поскольку преобладающим было отношение к обманутым мужьям как к рогоносцам, неспособным содержать в порядке  хаусхолд. Годы Реставрации Стоун считал переломными для эмансипации сексуальности в Англии, продолжившейся в XVIII в. В основе этого процесса он видел, в первую очередь, секуляризацию общества. После Реставрации внебрачные связи широко распространились не только при дворе, но и в среде джентри. Стоун также отмечал увеличение числа гомосексуальных связей и указывал на широкое распространение порнографической литературы.

В целом, Стоун выделял следующие стадии в истории сексуальности:   умеренной толерантности (примерно до 1570 г.); репрессивную стадию (до 1670 г.);  фазу разрешения и даже поощрения (приблизительно до 1810 г.); этап новой репрессивности, достигший апогея примерно к 1870 г. Затем наступила эмансипация, пик которой пришелся на сексуальную революцию и 1970-е гг. [6] Английский историк Т. Хичкок остроумно назвал эту концепцию «вигской моделью растущего сексуального удовольствия и эмоциональной интимности», подразумевая пресловутую приверженность либерально-вигской историографии идее прогресса.

Специалист по истории елизаветинского царствования А. Хайнс отмечал ограниченность источников по сравнению с более поздним временем, в этой связи особо информативны поэзия и пьесы.  В сонетах Шекспира, Марло и других поэтов лирический герой (франт, называет его историк) «холодно воспринимает необходимость брака как опору дома и семьи. Сексуальное желание направлено вне брака и имеет разрушительный характер, поскольку преследует единственную цель – личное удовольствие». Идеалом таких устремлений является не Прекрасная Дама, франт легко переходит от одной модели сексуального поведения к другой: днем он развлекает свою леди, а вечером обедает с катамитом.[7] Наличие древнегреческих образцов такого рода смущало многих елизаветинцев, поэтому маскировалось пасторальными мотивами: невинные пастушки, чья чувственность как бы защищена чистотой и дикостью мест, где они проживают.[8] Хайнс полагал, что елизаветинская сексуальная культура была, в целом,  ближе к новому времени, чем к средним векам, ибо «находилась в осаде молящихся моралистов, нового законодательства, ужасной угрозы неизлечимых болезней».[9] Во времена Тюдоров Лондон воспринимался многими как город греха и борделей, а попытки властей (впервые за много столетий) бороться с этим злом оставались, в общем-то, малоэффективными. В елизаветинское время несколько богатых содержателей борделей были одновременно директорами первых лондонских театров.  Занятие проституцией было доходным, хотя  считалось преступлением и наказывалось, как правило, поркой и заключением в исправительный дом. Кроме профессиональных проституток, в садах и аллеях предлагали свои услуги женщины из низших классов. Наказание за адюльтер было не слишком жестоким и часто ограничивалось тем, что виновные приговаривались к покаянию: в течение трех воскресных служб подряд стоять возле церкви в белой одежде с розгой  в руке.

К методологии эссенциализма можно отнести работы, акцентирующие внимание на типы сексуальности, в частности, европейской. Критерием деления служит, в основном, религия. Северо-западная Европа развивалась под влиянием протестантизма, что предполагало, с одной стороны, резко негативное отношение к внебрачному сексу, но высокую степень индивидуализма, с другой. Осуждались, на моральных и медицинских основаниях, любые внебрачные формы сексуальности, в том числе мастурбация. С проституцией, если клиентом был мужчина, в известной степени мирились, как со средством избежать худших сексуальных отклонений. Узы мужской дружбы, включавшие элементы гомоэротизма, высоко ценились в некоторых профессиональных группах при условии, если они не вели к сексуальным отношениям. Вторая группа – католические страны южной Европы, характеризующиеся господством строгой морали и большой толерантностью на практике. Крепкие семейные связи, в то же время возможность отпущения греха давала основание мужчинам, как гетеросексуалам, так и гомосексуалистам считать эти страны регионом сексуальных свобод. В Восточной Европе, где господствует православная церковь, нормы сексуальности близки тем, которые отмечались в католических странах. В странах с сильным влиянием ислама сексуальность определяется законами шариата. Мужчинам прощается нарушение правил, если нет гомосексуальных контактов, и случившееся не приобрело публичного резонанса.[10] Данная типология весьма условна и отражает скорее традиционные представления, чем современную реальность, которая формировалась под влиянием трех главных факторов: Просвещения XVIII века, сексологии как науки о регулировании сексуального поведения, возникшей на рубеже XIX и ХХ вв., и сексуальной революции 1960-х гг.

Великая Французская революция началась с либеральной политики, в том числе  в требованиях предоставления прав женщинам, отмены цензуры, что прямо повлияло на рынок порнографии, также произошла декриминализация однополых отношений. Однако этот вектор не был стабильным, и историки склонны подчеркивать двойственное влияние революции на сферу сексуальности: «С одной стороны, обещание свобод, с другой, усиление социального контроля над многими формами сексуального поведения. Профилактика предполагаемых социальных и сексуальных зол вместо репрессий – вот главная угроза, которую несло Просвещение».[11] Так, «будучи грехом и преступлением, гомосексуализм стал болезнью. Психотерапия, кастрация, операции на мозге, уголовное преследование, увольнение с военной службы, высокий уровень самоубийств, изгнание из общества – все это было прямо связано с данным медицинским заключением».[12]  В некоторых случаях в художественных произведениях эпохи “Fin de siècle” («серебряного века» в России) звучал мотив эмансипации однополых отношений.  Эпоха толерантности продолжалась до 1930-х гг.  В 1920-х гг. в Советской России начались преследования проституток, в 1934 г. была восстановлена уголовная ответственность за гомосексуализм, а в 1936 г. произошло запрещение абортов. До прихода нацистов к власти в Германии Берлин называли «раем для гомосексуалистов», при Гитлере гомосексуалисты подверглись беспрецедентным репрессиям. Попытка либерализации законодательства в республиканской Испании была остановлена при Франко. Вывод о том, что преследования по сексуальным мотивам были общей частью репрессивной политики тоталитарных режимов ХХ в. разделяют практически все специалисты.  

Влияние фрейдизма на представителей эссенциалистского подхода можно проследить на примере сочинения «Буржуазный опыт» американского историка Питера Гея, определявшего викторианскую эпоху как время возникновения современной сексуальности. Ее главным признаком он считал разделение половой страсти и любви, что связывалось им со становлением среднего класса.  Гея, рассматривавшего эволюцию сексуальности в контексте прогресса, можно отнести к либеральному направлению, в то же время он оставался скептиком в плане признания  некой общей методологии, поскольку сексуальный опыт сугубо  индивидуализирован. Фрейдизм для него, с одной стороны, способ «вскрыть сексуальные потребности и конфликты». Этот историк связывал особенности сексуальности среднего класса с разрушением старого патерналистского порядка: «В возрастающей степени неясной и вызывающей беспокойство ситуации единственной рациональной реакцией буржуазии мог быть почти отчаянный уход в приватность. Мой центральный пункт в том, что величайшая ошибка думать, будто буржуазия в XIX  веке не знала, не практиковала и не наслаждалась тем, о чем было не принято говорить».[13] С другой стороны,  учение Фрейда  – это учение о среднем классе и для среднего класса: «Большинство буржуазных обозревателей придерживалось мнения, что у бедняков не бывает высоких чувств, а нищета и убожество порождают преступные половые связи, правда, отдельные бедные женщины могут демонстрировать образцы чистоты. Считалось, что сельское население более дисциплинированно в порывах плоти, чем жители грязных перенаселенных трущоб.[14] Вывод о «чистоте» деревенской жизни по сравнению с городской не раз опровергался в разных исследованиях.[15]

Сексуальной культуре среднего класса была свойственна амбивалентность. Утвердив свое господство в обществе, средние классы долго «не могли решить, является ли замалчивание эффективным способом культурной защиты. К концу века эксперты по сексуальному поведению стали оправдывать навязчивое подглядывание в частную жизнь тем, что отсутствие информации всегда опасно и ведет к пассивности перед проблемами, кажущимися неразрешимыми. До 1880-х гг., даже позднее многие буржуа предпочитали душевное спокойствие, игнорируя рискованное знание».[16] Сдвиг проявился, в первую очередь, в отношении к гомосексуалистам, которые, как мужчины, так и женщины, в середине века могли чувствовать себя в большей безопасности, чем в конце. Во Франции с 1791 г. добровольная связь между взрослыми одного пола не считалась преступлением. Ее примеру в 1886 г. последовали Нидерланды, в 1889 г. Италия. В Баварии и Ганновере отношение к ним также было толерантным, однако после объединения Германии в этом вопросе как модель выступила Пруссия, и такие связи карались тюремным заключением. Смертная казнь за содомию (речь только о мужчинах) была отменена в Англии в 1861 г., хотя более тридцати лет такое наказание не применялось.  Закон 1885 г., направленный на ограничение проституции, особенно детской, содержал поправку Лабушера, вводившую тюремное заключение или каторжные работы за «любые непристойные действия между мужчинами». В последней четверти XIX в. медики и моралисты бесконечными рассуждениями о пороках и упадке породили в буржуазном обществе стойкие комплексы, выразившиеся в феномене нервозности и в озабоченности проституцией. В то же время бордель был важной частью сексуальной культуры викторианской эпохи, являясь, с одной стороны, местом реализации подавленной сексуальности, а с другой, поводом для раскаяния и самоуничижения.

Историки обращались к сексуальности в истории Британской империи. Р. Хайм подчеркивал: дело не в том, что европейцы искали способ удовлетворения либидо на колониальной периферии. В известной степени этот историк признавал возможность использования фрейдистского понятия «сублимация». Однако, если не причины, то механизм создания империи, ее эволюцию невозможно понять без учета сексуальности.  Р. Хайм выдвигал на первый план аспект сексуальности в отношениях европейцев и не европейцев в Британской империи. Вплоть до середины XVIII века сохранялось представление об общности человеческой расы, в общественном сознании присутствовал образ «благородного дикаря». В дальнейшем усилилась идея расовых различий, рос скептицизм в отношении афро-азиатских народов и их способности к созидательной деятельности. Идеологему «улучшения этих народов для приобщения к цивилизации» сменило жесткое администрирование. Этот процесс коррелировал с изменениями в сексуальных контактах. К началу XIX века за исключением отдельных немногих  частей империи межрасовые браки оказались под запретом, хотя до 1860-х гг. такого рода внебрачные связи оставались широко распространенными. С 1880-х гг. межрасовые связи подвергались резкому осуждению или прямо запрещались, могли стоить карьеры колониальным чиновникам. Эта тенденция сохранилась и в ХХ веке, по крайней мере, до второй мировой войны. Хайм указывал: «Безусловно, классовые и гендерные стереотипы викторианской эпохи трансформировалась в идеологию расизма».[17]  Отношение британских администраторов и общественного мнения к разным народам, входившим в империю, различалось.  Одним из влиявших на это факторов были сексуальные предпочтения, диктуемые западными стандартами красоты и поведения. «Очевидно, — писал Р. Хайм, что секс составляет сердцевину расизма. Расизм порожден не только сексуальными предпочтениями, есть другие факторы, такие как страх перед неизвестным, страх, порожденный памятью о прошлых конфликтах, страх раствориться демографически, быть воспринятым чужим и низшим, страх болезней, конкуренции за ограниченные ресурсы, но особая эмоциональная враждебность к черным носит гендерный характер и требует объяснений с точки зрения сексуальности».[18] Страхами сексуального характера (например, связанными с размерами или особенностями половых органов) часто манипулировали с политическими целями, для сохранения господства белых. Этот историк отмечал, что британцы стремились привнести, и в известной степени в этом преуспели, нормы сексуальной морали в такие колониальные общества, которые до прихода европейцев обладали более высокой сексуальной культурой.  

Во всех приведенных примерах сдвиги в сфере сексуальности представлялись отражением объективных процессов, модернизации и индивидуализации у Стоуна, эволюции среднего класса у Гея, закономерностей развития империи у Хайма. В постмодернистском конструктивистском варианте сексуальность и отношение к ее формам и проявлениям – целиком результат дискурсов. Отправной точкой концепции  М. Фуко была викторианская эпоха. Викторианская репрессивная мораль считала непристойным обсуждение темы сексуальности, которая оказалась «запертой в родительской спальне».  В условиях медикализации общества сексуальная «неправильность» была приравнена к душевному заболеванию; нормы сексуального развития были стандартизированы от детства до старости, всевозможные девиации были тщательно описаны, педагогический контроль и медицинское лечение организованы. Моралисты и особенно врачи выставляли малейшие фантазии напоказ как омерзительные».[19]  Фуко признавал, что набор практик и удовольствий в рамках  гетеросексуальных моногамных отношений сохранялся как норма, и о них стали говорить меньше, по крайней мере, с растущей умеренностью. Однако «под пристальным наблюдением оказалась детская сексуальность, умалишенные и преступники, чувственность тех, кто не любит противоположный пол, склонность к уединению или одержимости, мелкие синдромы и большой раж. Пришло время для тех фигур, которых в прошлом почти не замечали,  выступить вперед и заговорить, признаваясь в том, кто они есть».[20] Власть использовала  разные формы контроля и наказания: «Медицинский осмотр, проверка у психиатра, педагогический доклад или семейный контроль были направлены на то, чтобы сказать «Нет» всем неуправляемым видам сексуальности, не имевшим целью реализацию репродуктивных функций. Но факт в том, что они действовали как механизмы с двойным импульсом:  удовольствие и власть. Удовольствие проистекало из проявлений власти, которая вопрошает, делает мониторинг, шпионит, наблюдает, разыскивает, прощупывает, вытаскивает на свет. С другой стороны, удовольствие доставляет уклонение от власти, бегство от нее, одурачивание и пародирование…  Родители и дети, взрослые и подростки, преподаватели и ученики, доктора и пациенты, истеричный психиатр и его извращенцы – все играют в эту игру, начиная с XIX века».[21] 

Фуко рассматривал контроль над сексуальностью как наиболее полную из дисциплинарных технологий, рассмотренных им в книге «Надзирать и наказывать». Французский мыслитель считал власть более широким понятием, чем просто совокупность государственных институтов или лиц. Слово «власть» может вызвать недопонимание; по Фуко, суверенитет  государства, той или иной формы закона,  системы насилия, не следует рассматривать как нечто изначальное. Напротив, власть принимает разные временные формы; ее надо понимать как множество силовых отношений,  присущих той сфере, в которой они действуют и имеют собственную организацию; как процесс, который посредством бесконечной конфронтации и борьбы трансформирует, усиливает или меняет их».[22] Власть пронизывает социальные отношения целиком; каждый находится под властью другого, статус каждой персоны постоянно претерпевает изменения, тот, кто в одной структуре господин, в другой зависим и управляем.  Посредством, в первую очередь, медицины в современном обществе установлен дисциплинарный контроль над телом и сексуальностью, отсюда вытекает регулирование общественного здоровья, продолжительности жизни и размножения. Фуко сформулировал понятие «биовласть» как наиболее полной формы власти, контролирующей и регулирующей святая святых – сексуальность и репродуктивную функцию. Поставленный Фуко вопрос о связи между сексуальностью и властью был актуален не только в постмодернистской историографии, но и постмодернистском искусстве.

Вторая идея Фуко заключалась в опровержении традиционного взгляда, что викторианская мораль не позволяла говорить о сексе. Напротив, произошла «трансформация секса в дискурс». По Фуко, произошла гигантская экспансия говорения о сексе, однако формы изменились. Прежде главной была церковная исповедь, теперь исповедь стала частью правосудия, медицины, образования, семьи, любовных отношений. Каждый исповедуется в своих преступлениях, грехах, мыслях и желаниях, болезнях и бедах. Исповедуются публично и по секрету, родителям, учителям, доктору, любимым, самому себе, об удовольствиях и боли; о чем нельзя рассказать, пишут в книгах. Человек признается, или его заставляют признаваться. Самые мягкие и самые кровавые режимы одинаково требуют исповеди. Западный человек превратился в «исповедующееся животное». Со времен христианского раскаяния до наших дней главной темой исповеди остается секс».[23]  Как писал Фуко, если на Востоке формой говорения о сексе была ars erotica, то на Западе это scientia sexualis. Запад стал единственной цивилизацией, сделавшей говорение о сексе приводным ремнем власти. Как в 1950-х гг. книга Фуко «Безумие и цивилизация» стала манифестом антипсихиатрического  движения, так «История сексуальности» в практическом отношении способствовала борьбе за права сексуальных меньшинств. Спорным остается вопрос о значимости работы Фуко для практики и теорий феминизма. Кроме того, его упрекали в игнорировании некоторых аспектов, имеющих прямое отношение к теме сексуальности, например, брака.[24]

            К конструктивистской методологии относятся труды американского историка Т. Лакёра. Он не так последователен, как Фуко, и рассматривает  сексуальность как одновременно биологическое и культурное явление. В названии его книги «Making Sex. Body and Gender from Greeks to Freud» присутствует игра слов. С одной стороны, вслед за Фуко он признал: сложившееся в эпоху Просвещения современное представление о двух полах имеет не только биологическое основание: «Серьезный разговор о сексуальности – это неизбежно разговор о социальном порядке, который она выражает и легитимирует».[25]  С другой стороны, Лакёр отвергал Фуко, который, по его мнению, видел в сексуальности не «прирожденное свойство плоти», а биологический стимул, двигающий цивилизацию в том или ином направлении. По Лакёру, в основе дискурса о сексуальности лежало представление о переходе от однополовой к двуполовой модели тела. Однополовая модель, исходившая из подобия мужских и женских половых органов, шла от Аристотеля и древнеримского врача Галена. Изучив медицинские тексты и анатомические рисунки, Лакёр пришел к выводу: «Любые анатомические рисунки, исторические и современные — это абстракции… Коротко говоря, они дают исторически специфическое понимание человеческого тела и его места, создавая знание не только о нем».[26]  Бросается в глаза, что «история репрезентаций анатомических различий между мужчинами и женщинами удивительным образом независима от их действительного строения, как и от того, что известно о них. Идеология, а не точность наблюдения определяла, как их видели и каким различиям придавали значение».[27]  Эта модель, не исключавшая гендерных различий, продолжала господствовать в эпоху Возрождения. Любопытно, как Лакёр интерпретировал знаменитую фразу английской королевы Елизаветы I, произнесенную при приближении Великой Армады: «У меня тело слабой женщины, но сердце и желудок короля»[28]. Он объяснял ее именно с позиций однополовой модели, а не в духе известной концепции Э. Канторовича о «двух телах короля». 

В рассуждениях о переходе к новой модели сексуальности  Лакёр ставил вопрос о женском оргазме как ключевой. Однополовая модель  предполагала, что женщины, как и мужчины, испытывают оргазм, более того, медики с древности полагали, что это необходимое условие для зачатия. Отдельные изменения в господствовавшую схему привносились в XVI веке, прежде всего, открытие клитора в 1559 году анатомом Ринальдо Колумбом. Обыгрывая его имя, Лакёр писал: «Конкистадор на неизвестной земле, он заявил о своих правах: «Поскольку никто не обращал внимания на  этот бугорок и его функции, мне простительно назвать то, что я открыл, любовью и наслаждением Венеры».[29] Переход к экспериментальной науке вносил свои коррективы. Уильям Гарвей (1578-1657), известный открытием двух кругов кровообращения, немало занимался процессами зачатия, отвергал мысль Аристотеля об активности самца и пассивности самки, и для доказательства своей правоты ставил эксперимент в присутствии короля Карла I в Ричмондском парке. 

            В  XVIII веке был изобретен пол, каким мы его знаем. Половые  органы, являвшиеся парадигмой иерархии, стали фундаментом для обозначения несомненных различий. Взгляды Аристотеля и Галена, которые считали женские органы перевернутой копией мужских, а женщину, следовательно, ни чем иным, как уменьшенным  мужчиной, были отброшены как ошибочные. Теперь женщина стала женщиной. Возникшая двуполовая модель быстро вытеснила однополовую. Одним из последствий стало то, что бесстрастность была объявлена нормой женского поведения. Прежде женский оргазм считался естественной частью коитуса и едва ли не необходимым условием для зачатия, теперь он занял центральное место в медицинских и научных дискуссиях, причем возникли две позиции. Одна состояла в отрицании оргазма, что вело, например, к обсуждению в медицине и криминалистике вопроса, может ли женщина забеременеть в результате изнасилования. Вторая позиция приписывала женщине гипертрофированную животную сексуальность.[30] Оба эти подхода способствовали утверждению в медицине XIX века взгляда, что «чрезмерная» женская сексуальность – это патология, требующая лечения. Часто хирургические методы рассматривались как единственно эффективные. Так возникла репрессивная гинекология.[31]

Новый взгляд на половые различия не вытекал из каких-то принципиальных открытий, сделанных в анатомии. По Лакёру, он сформировался, в первую очередь, как результат расширения публичной сферы и появления новых форм борьбы за власть в XVIII веке. У представителей договорной теории, в частности, у Т. Гоббса и у Д. Локка, подчинение женщины мужчине есть следствие физических различий между полами. У Гоббса сам факт, что женщина нянчит ребенка, ставит ее в зависимую позицию, превращая в объект легкого завоевания. Ж.-Ж. Руссо, выступая против концепции Гоббса о «войне всех против всех», сам прибегал к аргументам биологического антифемининного свойства, апеллируя к репродуктивной физиологии. Да, в природе и в примитивном обществе борьба самцов за самку может способствовать естественному отбору. Но у женщины способность зачать сохраняется в течение всего года и ограничена только менструальным циклом, что способствует сглаживанию страстей. 

Великая Французская революция породила не только ранний феминизм, но и антифеминизм, страх перед женщиной, новые политические границы гендерного характера. Дискурс открыла  биология. Те, кто противился расширению гражданских и личных прав для женщин – а это были в подавляющем большинстве мужчины —  представляли доказательства неприспособленности женщин, физической и интеллектуальной, для таких требований:  их тела непригодны для химер, неосторожно открытых революцией».[32] Однако язык половых различий привлекали и сторонники женского равноправия. Кондорсе критиковал противников предоставления женщинам избирательных прав, заявлявших: беременность может помешать исполнять гражданские обязанности. Как можно тогда предоставлять право голосовать тем, у кого подагра, или кто легко простужается. Мнение, что Французская революция, в конечном счете, воссоздала патриархальную политическую культуру и оттеснила женщин на «периферию», стало своего рода труизмом в современной историографии.[33]

В  XIX веке главным рупором гендерного неравенства стала медицина, устами крупнейших врачей (Шарко, Вирхоф, Бишоф) утверждавшая: «Требование равенства полов основывается на полном игнорировании непреложных физических и умственных различий между ними; именно это, а не прихоть законодателей создает социальное разделение в труде и правах. Большинство врачей считало: научными методами доказано, что женщина не способна делать то, что делают мужчины (включая занятия медициной) и наоборот».[34]  Идея анатомической и биологической противоположности полов лежала, по мнению Лакёра, в основе двух главных дискурсов, имевших прямое отношение к теме сексуальности: мастурбации и проституции. Что касается проституции, то викторианская эпоха была буквально зациклена на ней, это была «важнейшая арена борьбы против асоциальных форм сексуальности». Проституция в течение столетий, если не тысяч лет рассматривалась как социальное зло, но она была одним из зол наравне с пьянством, богохульством и другими пороками. В XIX в. ей придали особый смысл как самому угрожающему пороку, подтачивающему устои общества. Проституток считали бесплодными – это был стереотип, имевший давнее происхождение. Утверждалось: они не способны к зачатию, ибо в их организмах перемешено семя разных мужчин, их яичник всегда в патологическом состоянии из-за постоянных коитусов, по той же причине фаллопиевы трубы закрыты и т.д. Некоторые комментаторы безапелляционно писали, что проститутка может забеременеть только от мужчины, к которому испытывает чувство любви. Высылка на каторгу может восстановить способность к зачатию. Был распространен взгляд, что размер клитора проститутки больше, чем у обычной женщины. Лишь немногие осмеливались сомневаться в таких суждениях и видеть в проституции социальные, а не биологические корни, называя это явление «патологией городского торгового общества».[35] В 1905 году З. Фрейдом был описан вагинальный оргазм, который был свойственен, по его мнению, взрослым женщинам в отличие от девушек, которые знают только клиторальный оргазм. Этот вывод наносил удар по представлениям о биологической предрасположенности к проституции.

Отмечая социальные и культурные предпосылки эволюции сексуальности и изменения критериев «нормальности»,  Лакёр, в отличие от Фуко, придавал значение развитию капитализма. Он писал: «Глубокая культурная озабоченность деньгами и рыночной экономикой сформулирована в метафорах репродуктивной биологии. Секс за деньги, не дающий плодов, резко контрастировал, особенно в немецком примере, с домашней экономикой секса, социальной и продуктивной». Троп бесплодной проститутки имеет давнюю историю, но «границы между домом и экономикой, частным и общественным, личностью и обществом» выглядели более проблематично в городском классовом  индустриальном обществе».[36]  

Концепция Лакёра вызвала острую и продолжительную дискуссию. Среди тех, кто ее принял и использовал, Р. Перри, дополнившая аргументы Лакёра анализом художественный литературы. Она выявила тенденцию, которую назвала «десексуализацией женщин». Если в пьесах периода Реставрации, в произведениях Афры Бен, в романах Д. Дефо создавался образ страстной, даже похотливой женщины, искательницы любовных приключений, к середине XVIII в. ситуация изменилась. Хотя в нравоучительных произведениях уже с  XVII в. флирт осуждался, в романах их сексуальные желания изображались толерантно, даже с удовольствием. Однако уже у С. Ричардсона героини «сексуально подавлены» в сравнении со своими предшественницами. Неверные жены, если они присутствуют, как у Г. Филдинга, возмутительницы спокойствия остаются наказанными в соответствующих текстах. Ссылаясь на Лакёра, Перри заключала: «Исторически женщины воспринимались как сладострастные и похотливые создания, падшие дочери Евы, порочные и развращающие. К середине XVIII в. они стали иными: любящими, но без сексуальных потребностей, чистыми с моральной точки зрения, бескорыстными, доброжелательными, жертвенными».[37]

Однако звучала и критика Лакёра. Так, К. Харвей полагала, что сдвиг от однополовой к двуполовой модели невозможно проследить с хронологической точностью. Медицинские тексты, в которых ставился вопрос о природе зачатия, несли следы обеих идущих с древности традиций. Тем более следует принять во внимание различия между медицинскими и эротическими текстами: «Отношения маскулинного и фемининного в эротике сложны. В эротических описаниях гетеросексуальной направленности статус тела как маркера половых различий довольно неопределенный. В них часто половые различия сфокусированы не на гениталиях, а на том, что можно назвать гендерными ролями (сопровождающее поведение, позы, активность) или на иных частях тела».[38]  Вывод автора состоял в том, что «репрезентации сексуальных различий невозможно разместить в хронологических моделях». Историки раннего нового времени критиковали Лакёра за использование источников, идущих от элиты. Одной биологии недостаточно, чтобы понять согласованность гендерной и социальной иерархии.[39] Л. Ропер утверждал, что Лакёр описал всего лишь дискурс в медицинской теории. Совершенно не очевидно, что люди раннего нового времени понимали свои тела подобным образом. Труднее понять, как в реальности люди раннего нового времени воспринимали половые различия.[40] Сам Лютер видел в гендерных различиях физическую, телесную основу: «У мужчин широкие плечи и узкие бедра, следовательно, они обладают умом. Женщинам надлежит оставаться дома, то, какими они созданы, с широкими бедрами и большим тазом, означает, что они должны сидеть дома, хранить его, вынашивать и растить детей».[41] Таким образом, историки раннего нового времени в большинстве своем соглашались, что половые отличия, которые Лакёр относил к новой модели тела, существовали раньше XVIII в.

С токи зрения Т. Хичкока, фрейдистская биологическая модель гендерных различий глубоко анахронична и мало полезна для понимания исторических процессов. [42] В контексте конструктивизма,  возобладавшего в историографии сексуальности в 1990-х гг., он отмечал: в результате утверждения в конце XVIII идеи «естественности» половых различий,  «нормальные» мужчина и женщина должны находить друг друга «естественным образом» привлекательными. Адюльтер казался грехом, но не «природным извращением». Наоборот, содомия, гомосексуализм и мастурбация, представлявшиеся в раннее новое время едва ли большим грехом, чем чревоугодие, превратились не только в  преступление, по меньшей мере, моральное, требовавшее наказания, но и в болезнь.[43]  Хичкок указал на дискурсивный характер восприятия проституции в XVIII в.: само явление мало изменилось, но правила говорения о нем стали иными. Проституция десятилетиями, если не веками, была неотъемлемой частью низовой культуры. Хичкок писал: «В течение века литературные и социологические описания проституток изменились, трансформировались взгляды на то, почему женщины становились проститутками, как и весь спектр суждений в обществе, относящихся к феномену проституции».[44]  Он указывал на значимость возникшего в XVIII в. концепта «соблазн», одна из функций которого состояла в доказательстве, что дочери, в том числе из высшего и среднего классов, должны держаться у домашнего очага, чтобы не подвергнуться насилию. «Соблазн» прямо связан с трансформаций женских образов в литературе, о чем речь шла выше. Этот концепт целиком поменял самовосприятие полов: «Женщины не должны больше считать себя страстными и обладающими едва контролируемым желанием, а сексуально немыми. В начале века от мужчин ожидали, что они могут рационально контролировать свои страсти, их учили быть сексуально ответственными, а в конце века им говорили, что их сексуальные желания вряд ли контролируемы». [45] Таким образом, этот историк опровергал взгляд на XVIII в. как на «сексуальный рай».

Американский историк Р. Дарнтон утверждал: во Франции главным потребителем порнографической литературы была образованная элита, и такого рода сочинения могут рассматриваться как часть Просвещения. Другой известный историк Л. Хант видела специфику порнографических изображений кануна Французской революции в том, что их основным назначением было не изображение соответствующих действий как таковых, а нанесение удара по господствующему сословному порядку, аристократии и королевской семье.  Хичкок полагал, что в английском контексте эта концепция не работает. Сведения о либертинаже иностранных аристократов и католического духовенства лишь усиливали консерватизм английской публики. Интерес к такой литературе разделяла незначительная группа в верхушке общества. На этом рынке преобладали переводы с итальянского и французского, зато издавалось много дешевых брошюр с непристойными шутками. Их читателями были, в основном, представители среднего и даже низшего класса. Для изображения половых органов или сексуальных действий в этих брошюрах часто использовались метафоры. По наблюдению Хичкока, особый, «домашний» характер английского дискурса о сексуальности иллюстрируют описания острова Таити. Руководитель французского кругосветного путешествия в 1778 году граф  Буганвилье в своих записках создавал образ Таити в духе сексуальной утопии. Для него, а вслед за ним для Дидро, таитяне – благородные дикари, живущие в соответствии с духом природы, которым секс дарит радость, не накладывая на них чувства вины. Напротив, посетивший этот остров почти в то же время капитан Джеймс Кук пришел к иному заключению: они придерживаются моногамии, ценят собственность и свой дом – лишь отсутствие у них христианской веры мешает считать их аналогом английского народа в Южных морях.[46]      

Л. Хант, видный представитель новой культурной истории, охотно использует фрейдизм, но ее интерпретация дискурсивная и конструктивистская. Для нее Французская революция – не рациональные политические действия,  а проявление коллективного бессознательного. В  названии книги «Семейный романс во Французской революции» (1992) она использовала терминологию Фрейда, понимавшего под «семейным романсом» комплекс избавления от отца и замены родителей. Хант отмечала, что «французы убили короля таким способом, который больше всего в современной истории напоминает ритуальное жертвоприношений». По ее мнению, дискурс о сексуальности сыграл важную, если не главную, роль в сокрушении монархии, лишив ее авторитета. Образ короля как «политического отца» нации окончательно рухнул после Вареннского кризиса. Мария Антуанетта олицетворяла образ «плохой матери», использовавшей собственное тело, чтобы нанести вред своим политическим детям. Хант насчитала 126 порнографических памфлетов, «героиней» которых была королева. Ей приписывался секс с многочисленными представителями знати, от Людовика XV, Карла де Артуа до революционных деятелей, а также связи лесбийского характера. Памфлеты содержали репродукции откровенных гравюр  фривольного свойства. Не случайно на судебном процесс в ее адрес звучали чудовищные обвинения в разврате и инцесте. Это раскрывает гендерный порядок, который установила Французская революция: отделить женщину от любой общественной деятельности, ограничив семейными обязанностями. Теоретическим основанием обвинений в адрес Марии Антуанетты было отраженное в работах Руссо представление об опасности женской сексуальности, феминизирующей мужчин в публичной сфере.

Прямое отношение к истории сексуальности имеет глава книги Хант, посвященная маркизу де Саду, в трудах которого она видела трансформацию порнографии от антиклерикализмеа и интеллектуального эротизма к современным формам порнографии, ориентированным на массовую аудиторию.[47]  Хант пошла дальше. Дискурсивный анализ позволил ей увидеть в этом произведении «уникальную современную перспективу опыта Французской революции. Это не значит, что Сад выразил «правду» о революции; республиканцы отвергали его  взгляды. Тем не менее, он раскрыл спорные аспекты республиканской идеологии: отношения между мужчинами и женщинами, родителями и детьми, противоречия между личными эгоистичными стремлениями и потребностью в социальном взаимодействии… Сад довел анализ устремлений самовлюбленного эго до крайней точки – смерти».[48]  Сад жил во времена дезинтеграции и реформ, когда социальные отношения обнажились в своей хрупкости и условности, а тема смерти приобрела особый смысл. Де Сад ставил те же проблемы, что Ж.-Ж. Руссо или Э. Берк, но доводил их до абсурда и предлагал решения, которые ставили в замешательство. Хант приводила парадоксальное мнение о нем французской писательницы-феминистки Симоны де Бовуар: «Не будучи непревзойденным художником или ясным философом, он заслуживает звания великого моралиста». 

Доведение до абсурда – стратегия Сада-писателя.  Временами Сад просто пародирует республиканские принципы. Если мужчины рождаются свободными и равными в правах, значит, никакой мужчина не может быть исключен из права обладать женщиной.  Женщина обладает правом на любые удовольствия, которых жаждет, до тех пор, пока готова отдаться любому мужчине. Вместо того, чтобы доказывать, что женщина должна оставаться дома и тем легитимировать отцовство, Сад утверждает, что она должна стать проституткой и быть доступной. Это пародия на идею республиканцев о вовлеченности женщин в общественную сферу. Если у детей не будет отцов, то они будут принадлежать республике, и у них не будет другой матери, кроме своей страны. Но ведь это именно то, что говорили в Конвенте Дантон и Робеспьер, когда касались вопросов образования. То же самое утверждала в другие времена Александра Коллонтай: «Ребенок принадлежит обществу, в котором родился, а не своим родителям».[49]  Если великой доблестью провозглашено братство, то и содомия не является преступлением. История Греции и Рима доказывает, что эта практика чаще встречалась во времена республик, она укрепляет узы между мужчинами и полезна в борьбе с тиранами. Более того, де Сад использовал идею Монтескье и Руссо, что деспотизм порождается женщинами. Если республика провозгласила братство, что лучше легитимизирует его, чем гомосексуальные отношения мужчин? Убийство ужасно, но в республиканском обществе оно часто перестает быть преступлением, становясь в сущности тем, что можно терпеть. Почему же не счесть убийство терпимым, если оно служит источником наслаждения? Омерзительнейшая сцена «Философии будуара» имеет прямое отношения к атакам на Марию-Антуанетту, «плохую мать», преступление которой заключается в ее статусе матери, которую казнит  собственное дитя. Де Сад использовал в этой сцене слова, обращенные во время судебного процесса к бывшей королеве: волчица и шлюха. Хант специально оговаривала, что не защищает взгляд, будто вера в братство и нового человека неизбежно ведет к инцесту, содомии и убийству, с чем республиканцы никогда не согласились бы. Более того, Хант полагала: нельзя быть уверенным, осознавал ли сам де Сад на рациональном уровне такую связь.

            1990-е гг. были не просто временем, когда история сексуальности оформилась как раздел академической истории, но и временем ее расцвета. В 2000-х гг. число работ по этой теме продолжало расти, но острота полемики притупилась. Характеристику некоторых трудов последних лет можно найти в обзоре А. Кларк.[50] В получившем известность у специалистов сборнике «Современная история сексуальности» звучит мысль о недостаточности изучения сексуального поведения, о необходимости обращаться к этой теме в контексте более широких социальных и культурных вопросов.[51]  По мнению В. Харрис, трудно определить границы и дефиниции истории сексуальности, потому что сами историки ограничены в понимании сексуальности своим временем и своей культурой. Поэтому история сексуальности воспринимается, в основном, как история девиации. Это проистекает от Фуко, мало затронувшего «нормальные» гетеросексуальные отношения. Харрис неоднозначно относится к нему. По ее мнению, главный раздел в современной историографии сексуальности проходит не в спорах с конструктивистами, а в различном понимании траектории развития сексуальной культуры: характеризуется ли она нарастанием репрессивности или постепенной эмансипацией. Какими путями общество и власть может ослаблять и усиливать контроль?[52]

            В «Оксфордской истории историописания» отсутствует раздел, специально посвященный истории сексуальности, но эта тема  кратко затронута в двух главах. В десятой главе «История и социальные науки на Западе» упомянута «История сексуальности» Фуко и отмечено, что он «увел историков, заинтересованных в теории, в сторону от социологии».[53] В седьмой главе «Женская и гендерная история» отмечен «отход от восприятия пола как сугубо биологического феномена, и появление концепций «сконструированного пола» — маскулинности и фемининности – и изучение изменений, которые эти концепции претерпели». Подчеркнуто, что большая часть трудов по истории сексуальности следовала разъяснениям Фуко о власти и ее распространению посредством сексуального подавления.[54]

            Итак, формированию истории сексуальности как направления в историографии способствовал ряд общественных и теоретических факторов, в том числе, вступление западного общества в стадию «потребления» после условного (и реального) 1968 года, когда сексуальность стала признанной частью проекта «индивидуализации». Изучение сексуальной истории было и остается связанным с общественными движениями, такими, как борьба за гражданские права, женское движение и сексуальная революция. В историографическом отношении стимулом стал «культурный поворот», в рамках которого произошло обращение к практикам повседневного, а в трудах историков третьего поколения Анналов и представителей «новой культурной истории» начались исследования ментальности. В методологическом плане свою роль сыграл постмодернизм, посредством теории дискурса выведший историю сексуальности из маргинального положения, сделавший ее признанной в академическом мире научной дисциплиной. Как междисциплинарная область история сексуальности ломает рамки традиционной истории, широко использует теории и методы антропологии, лингвистики, психологии, медицины и других  наук. В то же время в истории сексуальности нет сегодня общепринятой теории. Кто-то посчитает, что этот мешает ее верификации как особого направления в историографии, однако такая ситуация не уникальна, достаточно вспомнить о публичной истории.

БИБЛИОГРАФИЯ

Бедненко Г. Александра Коллонтай // Знание – сила. 2017. № 12.

История тела / Под ред. А. Корбена, Ж.-Ж. Куртина, Ж. Вигарелло. Т.I. От Ренессанса до эпохи Просвещения. М.: Новое литературное обозрения, 2012.; Т. II. От Великой Французской революции до первой мировой войны. М.: Новое литературное обозрение, 2014.

Соколовская Е. «Однополый, оральный, слишком частый». Чем политики объясняют запреты на секс // https://snob.ru/selected/entry/136675 Доступ 22.04.2018.

Холина А. Он, его любовница и ее подруга //  https://snob.ru/selected/entry/136552  Доступ 22.04.2018.

Clark A. The History of Sexuality // History Today. 2011. September. Vol. 61. N 9.

Crawford K. Privilege, Possibility and Perversion: Rethinking the Study of Early Modern Sexuality // The Journal of Modern History. 2006. June. Vol.78. N 2.

Foucault M. The History of Sexuality. V.1: The Will to Knowledge. L.: Penguin Books, 1998 (1st ed. 1976).

Gay P. The Bourgeois Experience. Victoria to Freud. V.1. Education of Senses. Oxford: University Press, 1984;  V.2. The Tender Passions. Oxford: University Press, 1986.

Harris V. Sex on the Margins: New Directions in Historiography of Sexuality and Gender // The Historical Journal. 2010. Vol. 54. N 4.

Harvey K. The Substance of Sexual Difference: Change and Persistence in Representations of the Body in Eighteenth-Century England // Gender and History. 2002. August. Vol.14. N 2.  

Haynes A. Sex in Elizabethan England. Sutton Publishing. 1997.

Hitchcock T. Sex and Historians: Some Recent Literature on the Construction and Policing of Sexuality // Social History of Medicine. 1989. December. Vol.2. N3.

Hitchcock T. English Sexualities. L.: St Martin’s Press, 1997.

Hyam R. Empire and Sexuality. The British Experience. Manchester: University Press, 1990.

Hunt L. The Family Romance of the French Revolution. L.: Routledge, 1992.

Laqueur T. Making Sex. Body and Gender from Greeks to Freud. Harvard: University Press, 1990.

Laqueur T.W.  Solitary Sex. A Cultural History of Masturbation. N.Y.: Zone Books, 2004.

The Modern History of Sexuality /Ed. by M. Haulbrook and H.Cocks. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2005.

Outram D. The Body and the French Revolution. Sex, Class and Political Culture. New Haven, 1989.

Oxford History of Historical Writing. V. 5. Historical Writing Since 1945. Oxford: University Press, 2011.

Perry R. Colonizing the Breast: Sexuality and Maternity in Eighteenth Century England // Forbidden History: the State, Society and the Regulation of Sexuality in Modern Europe / Ed. by John C. Fout. Chicago: University of Chicago Press, 1992.

Roper L. Oedipus and the Devil. Witchcraft, Sexuality and Religion in Early Modern Europe. L.-N.Y.: Routledge, 1994.

Scully D. Men Who Control Women’s Health. The Miseducation of Obstetrician-Gynecologists. N.Y.: Columbia University, 1994 (1st ed. 1980).

Sexual Cultures in Europe. V.1-2. Ed. by F. Eder, L.A. Hall, G. Hekta. Manchester: University Press, 1999.

Stone L. The Family, Sex and Marriage in England 1500-1800. L.: Penguin Books, 1990 (1st ed. 1977).


[1] Harris V. 2010. Р.1094.

[2] Соколовская Е. 2018.

[3] Холина А.2018.

[4] История тела. Т. II. 2014. С. 137.

[5] Crawford. 2006. P.413.

[6] Stone. 1990.  P. 339..

[7] Haynes. 1997. P. 100.

[8] Haynes. 1997. P. 101.

[9] Haynes. 1997. P. 157.

[10] Sexual Cultures in Europe, v.1. 1999. Р. 7-8

[11] Sexual Cultures in Europe, v.1.  1999. Р.12.

[12] Sexual Cultures in Europe, v.1.  1999. Р.14.

[13] Gay, v.2. 1986. P. 3-4.

[14] Gay, v. II. 1986. P. 391-393.

[15] См.: История тела, т.2. 2014. С. 151-155.

[16] Gay, v. II. 1986. P. 202

[17] Hyam. 1990. P.202.

[18] Hyam. 1990. P.203.

[19] Foucault, v.1. 1998.  P. 36.

[20] Foucault, v.1. 1998. P. 39.

[21] Foucault, v.1. 1998.  P. 45.

[22] Foucault, v.1. 1998. P. 92.

[23] Foucault, v.1. 1998. P. 59,61.

[24] Crawford. 2006.  P. 413-414.

[25] Laqueur. 1990.  P.11.

[26] Laqueur. 1990. Р. 164.

[27] Laqueur. 1990. P.88..

[28] Laqueur. 1990. Р. 122.

[29] Laqueur. 1990. Р. 64.

[30] Laqueur. 1990. Р. 149-150.

[31] См., напр.: Scully. 1994.

[32] Laqueur. 1990. Р. 194.

[33] Hunt. 1992.; Outram. 1989..

[34] Laqueur. 1990. Р. 207.

[35] Laqueur. 1990. Р.230.

[36] Laqueur. 1990. Р. 232.

[37] Perry.  1992. P. 115-116.

[38] Harvey. 2002. P. 216.

[39] Crawford. 2006. P. 415.

[40] Roper. 1994. P.16.

[41] Roper. 1994.  P.18-19.

[42] Hitchcock.. 1989. P. 350, 355.

[43] Hitchcock. 1997. Р.5-6.

[44] Hitchcock. 1997. Р. 98.

[45] Hitchcock. 1997. Р.100.

[46] Hitchcock. 1997. Р. 23.

[47] Hunt. 1992. Р. 137.

[48] Hunt. 1992. 128.

[49] Бедненко. 2017. С. 48.

[50] Clark. 2011.

[51] The Modern History of Sexuality. 2005..

[52] Harris. 2010. P. 1097.

[53] Oxford History of Historical Writing. V. 5. 2011. P. 213.

[54] Oxford History of Historical Writing. V. 5. 2011. P. 152-153.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: